Новости

24-09-2021
Пярн Михаил
Пярн Михаил Леонидович. Родился 25 февраля 1967 года. Актер драматического театра  и...
Наталья Пярн
Пярн Наталья Максимовна, заслуженная артистка Российской Федерации. Родилась 17 сентября 1945 г....
06-08-2021
Чагин Станислав Павлович
Родился 17 сентября 1991 года в Санкт-Петербурге. В 2010 окончил среднюю...

Лидеры продаж

24-09-2021
Наталья Пярн
Пярн Наталья Максимовна, заслуженная артистка Российской Федерации. Родилась 17 сентября 1945 г....
06-08-2021
Чагин Станислав Павлович
Родился 17 сентября 1991 года в Санкт-Петербурге. В 2010 окончил среднюю...
21-05-2021
Ткач Анна
Историк античник, узкая специализация по истории ранний эллинизм, Александр и диадохи....


ИКОНА

Автор: Захарова (Черных) Вероника Николаевна

Повесть

ГЛАВА 1

31 декабря 1955 года. Вера Карандеева. Вечеринка

Неделю сияло низкое зимнее солнце, а теперь западал снег. Он беззвучно струился на провинциальный город Чекалин, прикрывая чистой искрящейся белизной язвы фабричных труб, уродливых зданий, железобетонных конструкций, памятников Ленину, Куйбышеву, Дзержинскому, разрытых канав и помоек; прятал под собою грязь заводов, котельных, гаражей, развалин, канав, помоек и прочего городского убожества.

Вера Карандеева смотрела на эту белизну из маленького окошка их с матерью старого домишки номер восемьдесят четыре на окраине Чекалина, на улице Волобуева, и, вдыхая ни с чем не сравнимый аромат непременной для деревенской избы герани, мечтала, чтобы поскорее сгустилась вечерняя темнота, зажглись жёлтые фонари, и она, приодевшись в единственное своё выходное голубое платье, надушившись туалетной водой, которую ей подарила на день рождения мать, встретила бы гостей, званных на новогоднюю вечеринку.

Мать хлопотала на кухне. Из печи сытно тянуло ароматом пирогов с картошкой, капустой и яблоками. В холодильнике стояла бутылка шампанского, которую загодя, ещё два месяца назад принёс Николай Гаврилястый, её ухажёр, практикант завода имени Сленникова, где работала на сборке часов и сама Вера. Ещё там стояли две бутылки водки из Центрального гастронома, самогонка, которую она купила у соседки Клавдии Борониной, сыр, колбаса, солёные огурцы-помидоры-грибы, пара тощих куриц – вот и всё угощенье.

Вместе с пирогами получалось весьма достойно. Яства готовила мать, но Вера не собиралась никому об этом говорить, чтобы все похвалы принять на себя и показать Николаю, какая она отменная хозяйка.

Девушка встала, подошла к шифоньеру, открыла дверцу. Выглаженное синее платье так и просило: надень, надень меня поскорее! Но до семи ещё оставалось полдня.

Голова побаливала от стянутых в бигуди волос. Локоны будут – во! Накрасить глаза, губы, облечься в платье, ноги сунуть в туфли, что одолжила на этот вечер подруга-модница – тоже с завода Сленникова, – и Вера вскружит голову кому угодно! А угодно ей окончательно вскружить голову Николаю Гаврилястому, чтобы через полгода стоять с ним в зале ЗАГСа в белоснежном одеянии. Вот было б здорово! Сама себе хозяйка, самостоятельная замужняя женщина – не в этом ли маленькое Верино счастье? Николай – парень что надо: активист, комсомолец, спортсмен, передовик. За него любая девушка пойдёт, не моргнув, не зевнув. А уж Вера не то что пойдёт – помчится во всю прыть.

Да, хорошо бы всё устроилось к лету!

Вера мечтательно улыбнулась. Ах, скорей бы уж вечер наступил! Скорее б постучался в скрипучую дверь друг Николенька…

– Доча…

Вера недовольно оторвалась от созерцания будущего своего женского счастья и повернула к матери круглое лицо, обрамлённое рядами бигудей.

– Ну? – бросила она нетерпеливо.

– Дочушь…

Мама неловко мяла в руках мокрую тряпку и смотрела обеспокоено, почти жалобно.

– Ну, чего же? Пригорело, что ли?

– Не, не пригорело вовсе…

– И так чего?

– Ты ж ведь знаешь, дочушь: пост Рождественский на исходе. Самая строгая неделя…

– И чего? – фыркнула Вера. – Меня это не волнует ни граммулечки. Это у тебя там пост какой-то, а я в загуле, не мешай веселиться. Целый вон год пахала от звонка до звонка, как партия велела. Могу отдохнуть?!

– Но не в пост же, доча… а? Грех это. Господь в эти дни…

– А где Он, твой Господь? Где сидит? Где скрывается? – жёстко спросила Вера, поворачиваясь и в упор глядя на мать. – Что-то Его не видать нигде.

– Так Он повсюду в невидимости пребывает… – попыталась объяснить та.

– Повсюду, говоришь?.. А чего ж Он тогда моего папку с фронта живым не вернул, а? И войну допустил? И вообще! Если Он есть, пусть велит Кольке Гаврилястому предложение мне сделать. Ух, уеду ж я тогда из этой паршивой лачуги в настоящую квартиру! Нам как молодой семье дадут однокомнатную! Вот чудно-то будет!.. Ну, что, мамуль, сделает так твой Господь? Если сделает, так и быть, свечку в церкви поставлю. Договорились?

Мать растерянно опустила мокрую тряпку, которую мяла в уставших руках.

– Нешто с Богом договариваются? – сказала она. – Это ж тебе не мастер, не начальник участка. Это Бог!

– Если Бог, пусть мне Кольку подаст.

Сказала и отвернулась к окну. Вроде бы темнеть начало, а?

От окна взгляд блуждающе наткнулся на единственную икону в углу. Перед ней стояла лампада, но она не горела несколько лет: дочь – сперва пионерка, а потом комсомолка – запретила матери её зажигать. Образ святителя Николая, казалось, от этого потемнел больше, чем если бы закоптился от сажи. Его единственного разрешила оставить в избе дочь-атеистка. Иконы Господа Вседержителя и Владимирская Божия Матерь, оставшиеся после бабки, мать припрятала понадёжней после скандала с дочерью, обещавшей сжечь дотла эту «дореволюционную муть».

– Бог не сводник, – тихо промолвила мама. – Бог – Творец и Спаситель.

– Ой, мать, хватит! – поморщилась Вера. – Ну о чём ты говоришь? Давно известно, откуда жизнь взялась.

– Откуда ж?

– Оттуда ж, – отрезала Вера. – Коли интересно, возьми вон книжку по биологии, почитай. Там популярно написано. Всё произошло от клетки, а мы – от обезьян.

– А клетка откуда взялась? – простодушно спросила мать.

Вера в тупике уставилась на неё. Действительно, откуда?

– Откуда надо. Особенные стечения обстоятельств. Учёные знают, – наконец нашла она уклончивый ответ. – И вообще, сходи на атеистическую лекцию, давно пора. А то сколько денег вбухала на свечки! Свечками разве пообедаешь?

– За тебя ж свечки-то ставлю, – вздохнула мать. – Да за папу, за бабушку и дедушку твоих, за моих братьев. Тоже ведь война сгубила.

– Да нужны мёртвым твои свечки! – усмехнулась Вера. – Они ж мёртвые! Никакие! И косточек, поди, не осталось от них.

– Ох, Верка, Верка, – горестно вздохнула мать. – Куда укатимся с безбожием-то своим? В дыру дырой… С Богом рай, без Бога – край. Пойду я на вечерню схожу, помолюсь о тебе.

– Иди, иди, не топчись здесь под ногами, – отмахнулась Вера. – Да не торопись. Мы тут долго гулять будем. Вон зайди к соседке или к подружке. Может, и заночуешь там?

– Не знаю…

Мать ушла на кухню, бросила тряпку на печку, сняла фартук, принялась одеваться на улицу.

– Мам, к столу-то всё готово?

– Всё.

– Посуду грязную мыть сёдня не буду. Может, завтра к обеду, когда высплюсь.

– Как знаешь, Вера.

И уже в дверях, закутанная, замотанная, попросила безо всякой надежды:

– Всё ж вы не шибко балуйте-то. Веселье в пост горем обернётся.

– Конечно уж! Сама знаю! Иди уже! Вот прилипла банным листом…

Вера передёрнула плечами. Дождавшись стука затворяемой двери, она рассмеялась, запела какую-то песенку и принялась накрывать на стол. За час до назначенного времени девушка раскрутила бигуди, накрасилась, переоделась. Тысячу раз передумала о своём Николае. Как он на неё смотрел, что сказал, каким тоном, как приобнял, как поцеловал… Интересно, подарит ли что? Вдруг духи! И слова какие-нибудь при этом… волшебные… чтоб аж сердцу больно от счастья, во какие…

Вера с нетерпением сунулась к окну, за которым чернел ранний зимний вечер. Она расчёсывала русые волосы, с которых аккуратно сняла бигуди, и всё глядела и глядела во двор, пытаясь что-то различить, хоть тень в неярком свете фонаря. Тени проплывали, но не те. Наконец, залаяла и затихла Жучка возле ворот, захлопали двери в сенях, а потом и в комнату.

– Верка, гостей встречай! Ты где там? Ух, пирогами как нос зашибает! А я голодная, а я холодная, накормите меня, утеплите меня, расцелую – ах!

– Привет, Светуль! Ты одна? – крикнула Вера, в последний раз проводя щёткой по вспушённым волосам.

– Отпущу я её одну в твою лачугу, как же! – откликнулся весёлый юношеский голос. – Не дождётесь!

– Лёвка, привет! – обрадовалась Вера: он работал вместе с её Николаем и наверняка они пришли втроём. – Коля с вами?

– Коля-то? А чего ему с нами быть? – удивился Лёва, в рубашке и отутюженных серых брюках заглядывая в гостиную. – Мы сами по себе, как ты понимаешь, он сам по себе.

– Да идёт где-то, чего ты плачешься? – рассмеялась Света, шурша одеждой и валенками. – Сейчас придёт, обоймёт, поцелует, подарочек преподнесёт.

– Выбирает, поди ж, – поддакнул Лёва. – Платок на голову иль духи. Светка, ты б чего хотела: платок иль духи?

– Кольцо с изумрудом, балбес! – пошутила нарядная симпатичная Света.

Вера про себя фыркнула: конечно, на что Светке духи и платок? У неё дед – профессор в московском институте, деньги каждый месяц внучке присылает, чтоб кушала хорошо и одевалась прилично… Ну, или тогда чтоб вместо платка – испанская шаль, а вместо советских духов – французские. Тогда ещё можно не фыркать.

– Выставляй на стол водку и закуску, Верка! – весело велел Лёва и вручил хозяйке авоську.

Кроме трёх бутылок, там оказались дешёвая колбаса, банка солёных огурцов и рыбная консерва. Вера хмыкнула.

– Думаешь, у нас тут солёных огурцов недостаёт?

– А чё? Я огурцы шибко люблю, хоть всю банку могу съесть, – оправдался Лёвка. – А это тем более мамин посол. Она, знаешь, как здорово солит? Не оторвёшься! Хоть с картохой, хоть с водкой, хоть вообще с хлебом!.. Так, девчата. Что-то я проголодался. Скоро эти черти нагрянут? Вот если через пять минут не заявятся – плюну и умну и салаты, и пироги!

– Терпи, Лёвка, – строго сказала Светлана. – Не дома и не с мужиками в пивной.

– Ладно, ладно, сдаюсь и терплю!

Лёва картинно поднял руки.

– Поцелуй меня за послушание! – попросил он Светлану, но та отмахнулась:

– Отстань, Хайкин, чего тебе приспичило? Патефон давай налаживай. И пластинки из прихожей неси. Мы, Вера, у Люды Яблоковой пластинки попросили. Она дала нам на вечер. А завтра обратно надо снести. Ну, я заберу или Хайкин вон.

– Я не донесу один! – запротестовал Лёва. – Мне нужна помощь! А, Светуль?

– Завтра так завтра, хватит болтать попусту, – урезонила Вера гостя. – Кажется, Лёшка и Поля идут. Надеюсь, и Николай с ними, а то я всю водку о стенку разобью.

– Только посмей! – вмиг посерьёзнел Лёва и на всякий случай встал между хозяйкой и столом.

Вера пошла к двери встречать друзей. Света спросила вдогонку:

– В печь дров-то подбросить?

– Ну, парочку, – кивнула Вера, торопливо открывая старую толстую дверь, крашенную голубой краской.

– Привет, Вер! Ой, ребята, вы уже тут? Привет! Ух, и мороз во дворе… Даже, Вер, твоя Жучка в конуру забилась, едва тявкнула на нас. Все пришли?

– Привет, Поля. Лёшка с тобой? – спросила Вера.

– Тут я.

– А Николай с вами?

– Мы за ним не заходили, – сказала Полина Филичкина.

– А чего так?

– Ну, Вер… – с упрёком проговорила Поля.

– Зачем нам третий лишний, Верк, скажи на милость? – бестактно спросил Лёшка Герсеванов. – Будет тут, понимаешь, идти, носом сопеть и покряхтывать. Тебе бы это надо было? Ого, Лёвка! Привет, ты всё же достал водку?! Отлично! Пластинки принесли?

– Принесли. Люда Яблокова дала до завтра, – ответила Светлана Терпигорева.

– Так давайте заведём! Всё веселее ждать будет.

– А танцы когда? – уточнила Полина. – Сейчас, пока Совдепа, Иду и Кольку ждём, или уж, когда придут?

– Когда поедим, – ответил Лёва Хайкин. – Я лично голодный. Начнём, а?

– Да погоди ты! – сердито сказала Вера. – Потерпи. Ребят подождём. А еда вообще в полночь запланирована. Хочешь есть – закуси огурцом и хлебом. А больше ничего не ешь, а то сметёшь – никому и кусочка пирога не достанется!

– Ладно, ладно, потерплю, – сдался Лёва, но всё же умял огурец.

– Ой, Верка, какое у тебя платье-то шикарное! Синее… – вздохнула Светлана, любуясь нарядом подружки. – Купила в «Женской одежде»?

– Ага, там купишь, – усмехнулась Вера и горделиво покружилась перед гостями, будто перед зеркалом красуясь. – Такого там с прожектором не найдёшь.

– Мама сшила? – догадалась Полина, играя ямочками на румяных щеках.

Вера кокетливо пожала плечиками, встряхнула головой в облаке завитых кудрей.

– Я модель придумала, а она сшила. Главное, девчонки, модель придумать.

– Пошить по модели – тоже очень важно, – заметила Поля серьёзно. – Не там отрежешь, не там прострочишь, и вся твоя модель на половую тряпку похожа. Верно ведь говорю, Свет?

– Ой, конечно! Вот у меня так было, честное комсомольское! Увидела я одно платье…

Залаяла Жучка, и Вера встрепенулась в жгучем желании, что тропинку во дворе топчет её ненаглядный Николай. Она метнулась к двери и радостно распахнула её, трепеща от сладкого предвкушения долгожданной встречи.

Узрев появившиеся фигуры, она выпятила нижнюю губу и насупилась: ну, вот ещё, Ида Сундиева и Совдеп Гасилов. Ждали их тут очень, чернавок пролетарских…Вера, понятно, тоже на заводе не машинисткой работает, но всё же в ней куда больше утончённости и понимания. Ну, да всё равно приятели. Вместе работают, вместе летом купаются в реке, в совхоз на работу ездят, на танцы ходят, на вечера в ДК, рядом на собраниях сидят, на демонстрациях идут, в легкоатлетических эстафетах бегут, дни рождения и государственные праздники справляют. С девчонками платья шьют, над рецептами блюд колдуют – из тех скудных продуктов, что в магазинах продают; сплетничают, откровенничают, хихикают…

– Мы последние? – разматывая тёплый платок, заиндевевший по краям от дыхания на морозе, спросила Ида Сундиева.

На румяном лице блестели чёрные глаза. Совдеп, принимая от девушки шубейку, ласково чмокнул её в щёку, и Вера чуть не разревелась от зависти и досады. Где же Николай, чёрт бы его побрал, в самом деле! Она была готова бежать к нему в общежитие и силой притащить сюда, повиснув на его руке, обнять за шею и танцевать, танцевать… Отчего он не пришёл! Он обещал!

Вера смеялась, шутила, а в душе кипело раздражение, сердце затапливало море гнева: все подружки с парнями, а она, хозяйка, самая, между прочим, среди них нарядная, статная, красивая – одна! Безобразие. То и дело Вера бросала нетерпеливый взгляд в чернеющие колодца окон, прислушивалась к шорохам на улице, ждала лая Жучки. Но нет. Во дворе тишь и одиночество.

Совдеп включил музыку. Сперва поплясали под быстрые песни, а затем начались медленные танцы. Пары приникли друг к другу, млея от томления и влюблённости, а Вера сиротливо сидела у патефона и угрюмо кусала губы. Да где же этот Николай?!

Глаза девушки блуждали по танцующим, по комнате, полутёмной и знакомой до последней трещинки, последней завитушки на обоях, и неожиданно упёрлись в едва освещённую икону святителя Николая. Седые волосы обрамляли красивое строгое лицо с широко распахнутыми ясными очами, которые, казалось, неотрывно следили за ней.

«Что ему от меня надо? – фыркала про себя Вера. – Ишь, вылупился… Старикашка в шляпке… Вот скажи, чего тебе от меня надо? Стоишь себе там в углу и стой. Радуйся, что я тебя в печке не стопила. Хотя подумаю: может, и стоплю. Теплее будет. Чего ты вот святым заделался? В Бога, что ли, поверил? Поверил до умопомрачения и умишка последнего лишился. Верно ведь? Чего так тебя все хвалят, превозносят? Чем ты так глянулся? Уж всяко мой Николай тебя баще будет: и помоложе, и покрасивше. Вот если ты такой могучий, то доставь его ко мне немедля, на счёт три. Раз… два… три… Ага, не доставил? Какой же ты тогда святой? Ну, раз ты опростоволосился, тогда за него будь!».

Она решительно встала и, не сводя взоры с иконы в потемневшем металлическом окладе, подошла к ней, протянула руки, сняла с треугольной полочки, отбросила белый рушник в сторону. Танцующие оторопело на неё воззрились.

– Эй, Верка, ты чего творишь? – окрикнула Ида.

Вера критически осмотрела тяжеловатую икону, писанную на доске ещё, наверное, при жизни прабабушки. Лик Мир Ликийских Чудотворца смотрел на неё с живой теплотой, но раздражённая девушка этого не хотела замечать.

– Если нет моего Николая, – с вызовом сказала она, – буду с Николаем Угодником танцевать. А чего? Подходящая замена: оба Николаи. А придёт Гаврилястый, скажу, что без него я вовсе и не скучала!

И Вера принялась кружиться в медленном вальсе, прижав святой образ к груди.

Совдеп Гасилов хмыкнул. Ида Сундиева нахмурилась на него. И как-то расхотелось всем танцевать. Пары остановились, глядя на вальсирующую Веру. Полина Филичкина оторвалась от Лёши Герсеванова и сделала к Вере шаг.

– Что ты делаешь, Вер? Это же грех такой!

– Ну, какой? Какой грех? – бесстрашно усмехнулась Вера.

– Кощунства!

– Ой, да верующие какие все стали, поди ты!

Вера передёрнула плечами, подняла высоко икону, глядя прямо в отеческие глаза святителя. И всё вальсировала, вальсировала. Синяя юбка мягко волновалась в ногах.

– Вер, перестань! – воззвала Светлана Терпигорева. – Чего ты, в самом деле? Ну, не пришёл твой Гаврилястый, а икона-то при чём? Поставь её обратно, не навлекай страха.

– Ой, забоялись вы как! – рассмеялась Вера и закружилась пуще. – А вот как поцелую Николая Угодника в губы! Как моего Гаврилястого, поцелую! А если Бог есть, пусть Он меня накажет, на здоровье! Я не боюсь!

И снова прижала икону к груди. Музыка не смолкала. Друзья, переглядываясь, нерешительно присоединились к одинокой танцующей фигурке. Первый круг по комнате, второй…

Замигал неяркий электрический свет. Потух. И будто сама метель ворвалась в дом: завыло, заскрежетало вокруг, да так, что едва выдерживали уши; вихрь, невесть откуда взявшийся при закрытых окнах и двери, сбивал на пол. Засверкали молнии, сливаясь в ослепительные вспышки.

Девушки закричали, падая, цепляясь за парней, за стол и стулья. Билась посуда, летали салфетки и занавески. Света дотронулась до обнажённого локтя Веры и отпрянула в страхе: ей показалось, что она прикоснулась к холодному камню. Потеряв от испуга голос, она ринулась прочь из дома. Ребята в ужасе, похватав одежду, не разбирая, где чья, выскочили вслед на ней на улицу и бросились вон со двора, сопровождаемые воем ошалелой Жучки и всполохами молний, рвущимися из окон злополучного дома номер сорок шесть на улице Волобуева.

Встретила их возвращавшаяся с вечерни Верина мать Степанида Терентьевна. Встретила – да так и обмерла в душе при виде искажённых белых лиц и полуодетых тел в праздничных одеждах, едва скрытых под шубейками и полушубками.

– Что такое? – пробормотала она, хмурясь, и вгляделась в странное зарево в той стороне, где стоял её старенький сорок шестой дом.

Догадка поразила её в самое сердце: пожар?! И собака воет так страшно…

Она побежала, неуклюже переваливаясь в валенках, не сводя глаз с непонятного зарева – не красного, не оранжевого, даже не жёлтого, а белого, будто свет прожектора, как то бывало в недавно отгремевшую войну. И тут свет пропал, рассеялся среди тусклых пятен фонарей. Матери казалось, что она никогда не дойдёт до своего дома. А когда всё же дошла, вновь остращалась: чернота вокруг, тишь, аж ушам больно, а из окон избы бьёт белый мертвенный свет.

Что с Верой?! Что с её друзьями?! Что произошло? Не видя более ничего, кроме открытой в сенцы двери, она переступила через высокий порог, сделала несколько шагов и в проёме гостиной остановилась.

Горела люстра. Всюду раскиданы посуда, вещи, еда. А посреди комнаты стояла Вера с прижатой к груди иконой святителя Николая, которую мать сразу признала. Что-то ужасное было во всём облике дочери. Может, то, что она не моргала, не дышала, как мёртвая, и при этом не падала… Или, что кожа её выбелилась, будто у Снегурочки… Или, что синее платье её казалось сделанным не из ткани, а из жести?

Мать рухнула, смяв рукотканные половики.