Новости

09-12-2020
Смольников Александр Владимирович
   Родился в городе Мелитополе Запорожской области 5 декабря 1956 года....
17-09-2020
Крамаренко Николай
Дело 581-14/ОДЧ - Опасно Для Человечества.  Книга 1 Дело 581-14/ОДЧ -...
Безпалов Виктор Вадимович
Родился в 1944 году во Владивостоке в семье моряков. После окончания...

Лидеры продаж

09-12-2020
Смольников Александр Владимирович
   Родился в городе Мелитополе Запорожской области 5 декабря 1956 года....
03-11-2020
Ширяев Евгений Владимирович
Родился в 1936 году в Ленинграде. 1941 г. -  военный сирота в...
17-09-2020
Згуровский Константин Александрович
После окончания Дальневосточного университета в 1976 году  Константин Згуровский поступил работать...


Новая прическа

Рассказ
Автор:Галина РОМАНОВА

Татьяна расчесала гребнем тёмно-русые, прямые, длинные – до пояса, волосы, стянула их в тугой пучок, быстро закрепила шпильками и повязала голову платком. Она всё привыкла делать проворно, была трудолюбивой и умелой, не страшилась никакой работы. Ей всего-то сорок три года, а уже вдова с пятью детьми. Муж умер ещё до войны, так что привыкла Татьяна рассчитывать только на себя. К детям относилась строго, не баловала, загружала домашними делами и очень хотела, чтобы все они получили образование.
Старший сын Иван учился в лётном училище, старшая дочь Нина жила пока в городе у родственников — учителей. Двое младших детей были с Татьяной, а средняя дочь, Мария, работала в госпитале, куда устроилась санитаркой после того, как её библиотечный техникум временно закрыли потому, что немцы подходили к Москве. Почти каждый день на лечение поступали раненые с фронта, и их становилось всё больше и больше.
Именно в госпиталь, под который переоборудовали одну из школ, и направлялась два-три раза в неделю по утрам Татьяна. Дорога в десять километров была для неё привычной, хотя с громадным узлом отстиранного фронтового солдатского белья за спиной ей, маленькой и хрупкой, было тяжеловато. А ещё обратно нести новую партию. Да что делать? Все поселковые женщины старались подработать в госпитале: иногда денег дадут, иногда продуктов. Ещё и обмылочек от куска хозяйственного мыла, которое давали для стирки, можно сэкономить, чтобы помыться всей семьёй.
Во дворе стояло оцинкованное корыто, был устроен очаг. Сбрасив на уже начавшую жухнуть траву тяжеленный узел грязного белья, Татьяна сердитым от усталости голосом говорила, Шурочке, которой было чуть больше восьми лет:
— Воды натаскали? Берите, отскабливайте.
У Шурочки и десятилетнего Лёньки уже всё было готово: и вода, чтобы замочить ссохшееся от крови белье, и ножи, которыми они соскабливали с воротников, со швов, с ткани запёкшуюся кровь, куски кожи, комки глины, земли. Дома уже закипал самовар, Татьяна выпивала один за другим несколько стаканов чая. Как ни хотелось ей отдохнуть, нельзя было: послезавтра бельё надо было сдавать в госпиталь.
Лёнька, вообще-то не ленивый, старался увильнуть от этого «муторного» дела – скоблить ножом рубахи и подштанники, а Шурочка, трудолюбивая и ответственная в мать, твёрдо держала нож в маленьком кулачке и счищала, счищала коричнево-грязное месиво. Иногда ей казалось, что сейчас её стошнит, так это было противно, но она знала, что мама прокипятит бельё в золе, отстирает, и оно станет чистейшим. Все втроём они дружно зашьют и залатают порванные места, пришьют завязки туда, где их не хватало. Конечно, очень тяжело было гладить. Утюг – чугунный, с углями внутри. Из дырочек вроде идёт незаметный дымок, но угореть можно было очень легко. Шурочка не раз падала в обморок, а, опомнившись, продолжала работу. Когда угли угасали, она выбегала с утюгом на крыльцо и размахивала им, чтобы огонь вновь разгорелся. Тяжесть этого утюга запомнилась надолго, и когда она в юности, поступив в педучилище, читала роман Джека Лондона «Мартин Иден», то сочувствовала герою, зарабатывавшему себе на хлеб утюжкой, с полным пониманием нелёгкого этого труда. Зато Шурочка с Лёнькой очень гордились, когда соседки хвалили мать:
— У тебя, Таня, самое белое бельё. Как это тебе удаётся?
И вдруг однажды их мать Татьяна, такая лёгкая на подъём, не смогла встать с кровати. Она хрипловатым голосом позвала Шурочку:
— Дочка, голова болит, горит. Налей холодной воды в таз, возьми отцов помазок и смачивай мне лоб.
Шурочка почувствовала, что от мамы идёт страшенный жар. Щёки её горят, а серые глаза подёрнулись каким-то туманом. Она села возле кровати и стала окунать помазок в воду, проводить им по жаркому маминому лбу. Тут вошла соседка и спросила:
— Что ты делаешь, девонька?
— Водой поливаю… Жар у мамы.
— Это – тиф! Отойди!
Соседка нашла и привела фельдшера, и маму на подводе увезли в больницу.
Брат с сестрой сами стали хозяйничать в доме. Утром уходили в школу. Что могли, готовили себе, в основном картошку в чугунке. Заходила соседка, подкармливала их чем-нибудь. Иногда звала к себе, сажала за стол вместе со своими пацанами и наливала щей.
Шурочка с Лёнькой долго обсуждали, как им собрать в огороде морковь и свёклу; хорошо, что картошку они выкопали ещё с мамой и спустили её в подпол. Рассуждали, стоит ли писать брату Ивану в армию о том, что у мамы тиф. Решили, что не будут. Передали сестре Марии в госпиталь, что мама заболела тифом. Несколько раз Мария наведывалась домой, наводила порядок, обнимала младших и старалась ободрить их.
А потом кто-то, когда Лёнька с Шурочкой возвращались из школы домой, сказал:
— Ваша-то мать умерла…

Шурочке было пять лет, когда умер отец. Она помнила, что он, разгорячённый работой во дворе, попросил их старшую сестру Нину достать ведро воды из колодца и окатить его. Нина так и сделала, и отец замертво упал на землю. С тех пор мама почти никогда не была весёлой. Она, чуть что, говорила: «Был бы жив отец…». Частенько рассказывала, каким он был мастеровым. Берегла сделанные его руками сандалии: деревянная с каблучком подошва, а к ней прибиты мебельными гвоздиками кожаные ремешки. Примерит их, постучит каблучками по половицам, а на улицу в них не выходит. Лёнька любил перебирать отцовские инструменты, недавно сам насадил на черенок лопату, а ещё сделал весёлку, чтобы мешать бельё в котле при кипячении. Мать долго хвалила его:
— Дай бог, чтоб в отца пошёл!
Шурочка не могла представить мёртвой маму. Её же должны были вылечить врачи! Она подбежала к комоду, на котором стояла в сделанной папой рамке карточка. Папа, молодецкий парень в солдатской гимнастёрке, чинно вытянулся рядом с сидевшей на стуле юной мамой, одетой в светлую блузку с мелкими оборочками и в длинную тёмную юбку.
Лёнька подошёл к комоду и из-за плеча сестры долго рассматривал неживые лица родителей, а потом взял Шурочку за руку, и они отправились в больницу. Шли долго, всю дорогу молчали.
Единственный раз Лёнька высказал вслух свои мысли:
— Буду ходить на станцию к поездам или в госпиталь и рисовать портреты фронтовиков. Помнишь, как мне дал солдат полбуханки хлеба?
У Лёньки действительно был талант художника. Он рисовал так, что все удивлялись:
— Такой маленький, а так рисует! В Москву надо показать мальчишку!

… Больница была длинным одноэтажным бараком, в который они побоялись войти и стали ходить вокруг, взбираясь на завалинку и заглядывая по очереди во все окна. За одним окном они увидели большую палату, в которой в два ряда стояли койки, между койками – тумбочки. Какая-то худая-прехудая тётенька с бритой головой бродила по проходам и заглядывала во все тумбочки. Они поняли: она искала что-нибудь съестное у тех, кто лежал без памяти. А потом они узнали в этой измождённой женщине свою маму и стали стучать в окно и кричать:
— Мама, мама! Ты живая! Это мы!
Детей не пустили в больницу, сказали приходить через неделю.
В назначенный день Мария, Лёнька и Шурочка стояли у входа с зимней маминой одеждой. Мама Таня, выйдя на крыльцо больницы, смотрела пустым, измученным взглядом на своих детей. Голос её звучал слабо, как-то утробно: «Дети… Домой…» Она даже не улыбнулась. Младшие обхватили маму с двух сторон и заплакали.
Мария ушла в госпиталь, а остальных троих, так и усевшихся – в обнимку на подстилку из сена, довезли до дома на санях. Брат с сестрой взяли маму за руки и ввели в комнату, уложили на кровать.
Да, была война, немец уже под Москвой, но мама… мама – выжила, и от этого им стало спокойно и радостно. Они наперебой рассказывали школьные новости, отговаривали маму опять идти в госпиталь за бельём, вместе читали письмо от старшего брата. Они ещё не знали, что Иван скоро будет воевать в полку бомбардировщиков под Сталинградом, что мать в зиму 43-44 года чуть не замёрзнет на крыше вагона, попав с товарками в лютый мороз по дороге за продуктами в соседнюю область, что ещё долгих четыре зимы до Победы.
Силы у Татьяны постепенно восстанавливались. И что самое интересное – волосы выросли кудрявые, как пружинки, будто на гвоздики накрученные. Татьяне этот новый непривычный облик понравился, ей казалось, что она помолодела, что она выдержит всё, коль одолела такую страшную болезнь.
Мамина причёска забавляла Шурочку. Иногда девочка подходила к комоду, брала рамку со снимком папы и мамы, сделанным, как рассказывала детям мама, в семнадцатом году, когда папа вернулся с Первой мировой и родители познакомились. На фотокарточке у мамы были гладко причёсанные на прямой пробор волосы, а у папы – добрые озорные глаза, которые, казалось, всегда следили за всем, что происходит в доме.
Тут же стояло зеркало. Каждый раз, когда мама расчесывала свои тёмно-русые, кудрявые, пышные волосы гребнем, Шурочка думала: «И завивку делать не надо!.. Вот кончится война, буду взрослой и обязательно сделаю себе такую прическу».

… Шурочка много лет носила завивку, которая называлась «шестимесячной», первый раз сделав её на свою первую зарплату воспитательницы детского сада. Всю жизнь Шурочка была благодарна своей матери, понимая, что та просто «из кожи лезла», чтобы вывести своих детей в люди. Они все получили образование: двое – высшее, трое – среднее специальное. Они, хотя и жили в разных городах, любили собираться вместе и обязательно фотографировались на память. Мамины волосы поседели и стали уже не такими кудрявыми, а вот Шурочка, даже став матерью троих детей, не изменяла своей детской мечте. На всех фотографиях её кудри шапкой вьются вокруг головы.
Всякое бывало в жизни, но закалка, полученная в те военные годы, помогала всегда. Шурочка, Шура, Александра, Александра Никаноровна, чем становилась старше, тем чаще возвращалась в памяти к своему детству, которое пришлось на Великую Отечественную, которую в последнее время всё чаще стали называть Второй мировой.
Она не любила рассказывать о пережитом и считала, что ничего особенного не сделала, но иногда думала о том, сможет ли её избалованная внучка Алёнка, у которой было всё, выдержать какие-нибудь серьёзные испытания. Однажды поделилась с внучкой, которой надо было написать сочинение о войне, некоторыми эпизодами военного детства. Получилось очень просто, совсем не героически, без острого, яркого сюжета. Да и какая она героиня! А потом подумала:
— Наша сила – в этой простой, строгой, скромной правде о том, как мы умеем переносить трудности и отстаивать своё. Мы должны передать её нашим потомкам. Правда в том, что есть в нас не сразу заметный внутренний стержень русского человека: всегда находить в себе веру и надежду.
Ей было жаль, что она не может больше делать «мамину» причёску. Она с печалью человека, видавшего войну, слушала, как с экрана телевизора говорят об угрозе Третьей мировой. Она верила, надеялась, что войны больше не будет.