Новости

24-09-2021
Пярн Михаил
Пярн Михаил Леонидович. Родился 25 февраля 1967 года. Актер драматического театра  и...
Наталья Пярн
Пярн Наталья Максимовна, заслуженная артистка Российской Федерации. Родилась 17 сентября 1945 г....
06-08-2021
Чагин Станислав Павлович
Родился 17 сентября 1991 года в Санкт-Петербурге. В 2010 окончил среднюю...

Лидеры продаж

24-09-2021
Наталья Пярн
Пярн Наталья Максимовна, заслуженная артистка Российской Федерации. Родилась 17 сентября 1945 г....
06-08-2021
Чагин Станислав Павлович
Родился 17 сентября 1991 года в Санкт-Петербурге. В 2010 окончил среднюю...
21-05-2021
Ткач Анна
Историк античник, узкая специализация по истории ранний эллинизм, Александр и диадохи....


«Убийственная месть» (отрывок)

Обложка Убийственная месть

Автор: Скворцов Виталий

…Утром следующего дня, отец встал рано. Долго умывался и брился в ванной холодной водой. Когда же он вышел от туда, на ходу вытирая лицо, то увидел перед собой возмужавшего за год службы в армии сына.

— Так вот, без мамки мы теперь остались, сынок. — Глухо сказал он, глядя на Семёна тоскливо-несчастным взглядом.        — Ты же её и убил, сволочь! Своим алкоголизмом и издевательствами! — Зло прозвучал сыновий голос. Семён посмотрел на отца таким жгуче-ненавидящим взглядом, что тот не выдержав, отвёл свои глаза в сторону. Семён стоял перед отцом, крепкий, худощавый, ещё не оформившийся до конца подросток, перед сильным ещё, не смотря на пьянство, мужчиной, с натруженными рабочими руками и смотрел ему прямо в лицо. В этот момент злость, впервые за много лет, после того, как он кинулся на отца с молотком, пересилила в нем его страх. Василий, как-то весь сжался и не смея поднять глаз, медленно пересёк комнату. Одевшись в коридоре, так и не вымолвив ни слова, вышел из дому.        — Он опять напьётся, да? — тревожно спросила Лиза, которая из детской комнаты услышала обвинение в сторону отца. Худенькая, как и мама, несколько подростково-нескладная, она была похожа на маленькую птичку…

Семён не знал, что ответить. Он обнял её за хрупкие плечики и в тот момент мысленно пообещал себе, что никогда, никому, ни за что не позволит обидеть сестрёнку. Единственную, оставшуюся на земле родную душу…

Об отце, как о родне, он не думал…         Сестрёнка Лиза крепко прижалась к брату и призналась:

— Боюсь я его, он если напивается, ненормальным становится, как будто с ума сходит. А потом ничего не помнит, когда протрезвеет…        Через некоторое время отец вернулся. Оживленный и трезвый. Принес в сетке «авоське», столь необходимо-распостранённой в то время, кульки и свёртки с продуктами.        — Я тут, детки, на рынок сходил, кое-чего вкусненького купил. — Говорил он, выкладывая продукты на кухонный стол.

Брат с сестрой молчали.

— Грушки, яблочки есть, кто хочет? — спрашивал он, с неестественной суетливостью, раскладывая продукты.

Они молчали.

Тогда он подошёл к ним и, не смотря им в глаза, встал на колени:        — Простите меня родненькие мои, за Христа ради! Человеком не буду, если эту выпивку проклятую в рот возьму! И за себя и за мать, за бога ради простите! — И спрятав лицо в своих ладонях, вдруг заплакал. Его сильные плечи униженно вздрагивали…

Семён, растерялся, от такого оборота дела. Сестрёнка бросилась к отцу, и тоже встав перед ним на коленки, обняла его голову своими ручками.        — Ладно, папочка, вставай! — Плача, уж который раз за прошедшие сутки, просила она…

Всё повторялось. И тоскливо-молящий взгляд, и искреннее раскаяние. Всё это Семён уже видел…

Лиза с отцом плакали, и им обоим казалось в тот момент, что ВСЁ! Это последние их слёзы горечи. Дальше всё будет иначе. Ведь они столько страдали-пережили вместе…

Семёну, в этот момент, было нестерпимо тяжко видеть этого сломленного горем и раскаянием человека. Своего отца, к которому он почему-то не чувствовал никаких родственных чувств. Смотря на него, он чувствовал и жалость к этому человеку, и какое-то брезгливое отвращение. Такое чувство уже однажды посещало его. Это было, когда он увидев нищего побирушку на вокзале, хотел помочь и кинуть тому немного мелочи, но увидев язвы на руках и голову в лишайных проплешинах, не смог заставить себя дать нищему подаяние. Просто отвернулся и прошел мимо…

Почему-то этот, казалось бы, незначительный, ничего не значащий жизненный эпизод, неоднократно вспоминался ему…        Прошел краткосрочный отпуск. Семён вернулся в воинскую часть дослуживать оставшиеся до демобилизации месяцы. В военкомате, где рядовой Савинков попытался объяснить военкому свою жизненную ситуацию, чтоб хотя бы не надолго продлить отпуск, ему по военному чётко ответили, что » не положено». Из писем, которые достаточно часто присылала ему сестрёнка, он знал, что отец в очередной раз не сдержал своего слова и снова пьёт. Уже неоднократно ей приходилось ночевать у своей подружки Вероники, опасаясь пьяных выходок отца. Хорошо, хоть домой никого не водил…

Семён же, связанный воинской присягой, был не в силах ей помочь. Политрук, к которому он обратился за советом, с улыбкой посоветовал дослужить положенные месяцы в армии, а потом уже решать свои проблемы на «гражданке»…

Так было до вчерашнего дня, когда он неожиданно получил письмо от сестрёнкиной подружки Веры. Увидев конверт с незнакомым почерком, он сразу почувствовал, что объяснение внутреннему беспокойству, терзавшему его изнутри уже двое суток, сейчас найдётся. Уединившись от сослуживцев в «Красном уголке» он вскрыл письмо…

Прочитав его, Сеня, почувствовал, нестерпимую, физическую боль в сердце. От злобы переполнившей его у него даже пошла носом кровь…

Первым порывом его было желание немедленно прорваться через КПП, добежать до железнодорожной станции и запрыгнуть в ближайшую электричку, идущую в сторону его города. Тогда, через три часа, он окажется дома…

Однако, другой неизвестный до этого момента Семён, хладнокровно договорился со старшиной о своём внеочередном заступлении в наряд по службе. Дневальным по автопарку.  Прошёл положенный в таком случае инструктаж и получил, в оружейной комнате своё штатное «холодное» оружие штык-нож от закреплённого за ним автомата Калашникова. Много раз до этого, он держал в руках этот тяжёлый, с зазубринами на обратной от лезвия стороне тесак. Но именно вчера, когда он получил его перед заступлением в наряд, пришло осознание того, насколько это серьёзное оружие. Тогда, чувствуя в своей руке тяжесть штык-ножа, он почувствовал, что сможет убить человека…

Своего отца.

…В наряде он стоял в автопарке, в котором не предусматривалось ночной смены. Заступивший туда солдат стоял с шести часов вечера до восьми утра. Проверять его, в течении дежурства, должен был дежурный по части офицер. Однако в действительности, ответственному не хотелось тащиться на окраину воинской части. И, как правило, дежурный по части офицер, накативший сотку-другую водочки, со спокойной совестью засыпал к полуночи до утреннего подъёма…

Обнаружить побег дневального по автопарку, по идее, не должны были ранее восьми часов утра, когда первые водители, после зарядки и завтрака подтянутся в свои боксы для машин. Именно тогда ему и надо будет сдать в оружейную комнату ножны и штык-нож…

Семён знал, что он успеет на ночную электричку, идущую в сторону дома. И если он приедет на ней, то задуманное им свершится ещё до того, как обнаружат его исчезновение из части. Денег на билет у него не было. Но он был уверен, что и так доберётся до своего города… Почему?..

Да просто знал, что его никто и ничто не в состоянии остановить…        …Семён подходил к своему многоэтажному дому и увидел, что в окне их квартиры на третьем этаже горит свет.  Это значило, что он успел. Его отец ещё не вышел на работу. Теперь, как Семён и задумал заранее, нужно перехватить отца на выходе из подъезда. Он зашёл в подъезд. Пролёт первого этажа заливал яркий электрический свет. Семён, встал на цыпочки и начал выкручивать лампочку, ярко освещающую лестничный пролёт. Горячая, она обожгла ему пальцы, но боль не испугала его. Наоборот он почувствовал какое-то непонятное, нездоровое удовлетворение. И вот лампочка вывернута из цоколя. В подъезде наступил мрак. Только тусклый отсвет с подъездной лампочки второго этажа, робко отсвечивал сквозь лестничный пролёт. Дождь на улице почти прекратился. Семёна трясло крупной дрожью от нервного напряжения и холода. Вспомнились строки из письма полученного накануне, где подружка сестрёнки просила писать им на её адрес, потому что отец их, пьяный изнасиловал свою дочь. ЕГО СЕСТРЁНКУ! И теперь, как писала Вероника, Лиза дома не появляется, живёт у неё в комнате, на квартире у бабушки.

Он пришёл по адресу указанному в письме и чтобы не разбудить обитателей квартиры, давшей приют его сестрёнке Лизе, не позвонил, а тихонечко постучал в дверь. Ему открыла миловидная девочка, давно, ещё до его службы в армии, дружившая с его сестрой.

— Это вы? — спросила она окидывая испуганным взглядом его мокрую военную амуницию…

За её спиной появилась сестрёнка. Она стояла в ночной рубашке, прижимая к груди тоненькие девичьи ручки. Сейчас Семён особенно чётко увидел, насколько сильно сестра похожа на маму.

Вероника отошла от двери, давая ему возможность зайти в квартиру и тихо сказала :

— Проходите, только тихо, бабушку не разбудите…

То, что он услышал от сестрёнки, заставило его едва не кричать от почти физической боли. Гнев, закипевший в нём, был настолько силён, что Семён, почувствовал, натуральный привкус крови в горле.

Сестрёнка Лиза негромким, каким-то безжизненно — тусклым голосом рассказала, как придя домой пьяным до невменяемости, отец орал на неё. Потом ударил. Она упала на пол и закричала. Он, схватив за горло, чтобы прервать её крик, повалил сестрёнку на кровать. Разорвал платье и, заткнув рот своей потной мужицкой лапой, воняющей вином, надругался над ней.

Синяки на шее Лизы подтверждали её рассказ…

— Если бы ты знал, Сенечка, как мне было больно и страшно! Спасло меня, кажется, только то, что я потеряла сознание. Когда я очнулась, это животное спало рядом, дыша своим перегаром. Я оделась и убежала. Что делать, как жить дальше не знаю. Да и жить не хочется. И умереть страшно…

Она, как-то обречённо развела свои худенькие ручки в стороны.        — Будь здесь, я не надолго. — Сказал Семён, и резко развернувшись, ушёл в и предрассветное утро, оставив на полу мокрые следы армейских ботинок.

В голове его помутилось. Он быстро шел, боясь хоть на мгновенье остановиться…

И вот теперь он стоял на лестничной площадке первого этажа. Замерли все звуки. Время остановилось…

Вдруг ожидаемо-неожиданно, раздался скрип открываемой двери. Этот звук он, казалось бы, узнал из тысячи подобных. Это открылась дверь их двухкомнатной квартиры. Семён сделал шаг назад, скрывшись в темноте, за лестничным пролётом. Он услышал спускающиеся шаги своего отца. Эта поступь тоже была ему знакома. Рука с силой сжала рукоятку армейского штык-ножа и он, вынув его из ножен, достал его из армейской форменной куртки. Другой рукой он погладил холодную сталь зазубренного лезвия. Это вдруг сразу успокоило Семёна. Дрожь прекратилась. Он отчётливо-ясно понял, что и как ему нужно сделать…

Вот уже слышны шаги спускающегося в низ отца на втором этаже. Враз пересохли губы. Сердце, как бешеное бьётся в груди…. Кажется, оно разорвёт грудную клетку…. Вот шаги слышны уже на первом этаже. Теперь их разделяют последние шесть ступенек лестничного пролёта.

— Пять… Четыре… Три… Две…

Осталась последняя ступенька…

И тут Семён делает шаг навстречу, и широко размахнувшись, со всей силы бьёт отца в левую часть груди. Туда, где должно находится подлое, гнусное сердце. Нож, с треском разорвав ткань отцовского плаща, неожиданно легко, по самую рукоятку входит в тело. Мысль лихорадочная и быстрая вдруг подсказывает ему, что одного удара может не хватить, и он с усилием выдирает на себя нож из груди отца и со всей силы бьёт им второй раз рядом.

Гримаса боли, исказившая лицо отца, доставляет ему страшное по своей изуверской жестокости, наслаждение. Пульсирующая из раны на груди кровь, попадает на руки и куртку. Но Семён этого не замечает…        — СПАСИБО ТЕБЕ, СЫНОК… — Вдруг отчётливо слышит он посмертные слова отца. И видит, как медленно он оседает на грязный, в окурках, заплёванный пол подъезда. От этих слов на голове Семёна встали дыбом мокрые от дождя волосы. Глядя вот так, глаза в глаза он видит, как жизнь покидает тело отца…

И вот всё кончено…

…На грязном полу подъезда лежит, неестественно подогнув ноги, убитый им отец. Его острый подбородок задран к верху. Из широко открытых глаз уходят последние проблески жизни. Они стекленеют. Из груди торчит рукоятка ножа. Семён присел над трупом и не в силах выдержать остекленевший взгляд убитого им отца, закрыл ему веки своей рукой. На лице покойного остались кровавые следы. Семён посмотрел на свою правую руку. Она была в крови. Во всё ещё не засохшей свежей крови.

Человек уже умер, а кровь ещё нет…        — Вот так и надо… Да надо. — Тихо сказал он.

Но противно-тягостно-пустое чувство, сидящее внутри его, осталось. Семён встал с корточек и вышел из подъезда. Ветер уже разогнал дождливые тучи. Солнечный свет, ярко сверкая от восходящего солнца, с силой резанул по глазам. Сразу вдруг появились звуки…

Птичий хор радостно-задорно, приветствовал нарождающийся день.

…Семён подошёл к большой луже и нагнулся, чтобы смыть кровь с рук. В луже, как в зеркале, отразилось иссиня-голубоватое небо с небольшими белыми облачками. Белая, седая прядь волос появилась на его голове. Но она не привлекла его внимания, как и всё остальное отразившееся в природном зеркале. Семён сосредоточенно мыл в луже руки, как будто это могло что-то исправить. В душе была жуткая, вселенская пустота.

Редкие прохожие в недоумении останавливались и смотрели на молодого, с прядью седых волос юношу, который смывал с рук кровь. Он поднял голову и увидел среди столпившихся людей свою сестрёнку. По взгляду Лизы было видно, что она всё поняла…

Её невысокая худощавая фигура и руки, скрещенные на груди, опять до боли напомнили ему маму. Взгляд её был наполнен болью.        — Как же быть то теперь, Сенечка? — Испуганно — растерянно спросила она. — Ведь, как я одна-то?..

Ему же нечего было ей ответить…

… Вокруг весело щебетали птицы, радуясь наступающему дню. Им не было дела до людей…